Всякий дом начинается со стены. Стена — это «нет», сказанное миру: нет ветру, нет волку, нет чужому глазу, нет холоду и хляби. Первое, что делает человек, вылезши из-под открытого неба, — обносит себя стеной, огораживается, отгораживается. Стена бережёт. Стена молчит. За глухой стеной тепло, темно и покойно, как во чреве.
Да только дом из одной стены — это уже не дом. Это склеп. Гробница, где нечем дышать и не на что глядеть. И вот тут человек совершает странное, почти самоубийственное дело: берёт и прорубает в собственной защите дыру.
Прореха
Окно — это рана, которую дом наносит себе сам. Добровольно. Ради жизни. Ибо жить взаперти нельзя: нужен свет, нужен воздух, нужен взгляд наружу — не идёт ли беда, не гонят ли стадо, не зовут ли к столу. И человек режет стену, делает в ней прореху, брешь, слабое место, куда войдёт и добро, и худо.
Предки наши это чуяли нутром и рану держали малой. Первое окно русской избы звалось волоковым — крохотная щель в два бревна, которую задвигали тёсаной дощечкой. Почему «волоковое»? Да потому, что дощечку эту волочили — задвигали и отодвигали, заволакивали окно, как туча заволакивает небо. Вот вам и первая штора на Руси: не кружево, не бархат, а простая тесина, ходившая в пазу. Занавесить окно означало буквально заволочь его, затянуть — как затягивают рану.
Око
Прорубили дыру — и назвали её окном. А «окно» — от «око». Дом обзавёлся глазом. И это не поэтическая вольность, а чистая правда языка: окно смотрит. Через него дом глядит на улицу, а улица — на дом. Глаз ведь всегда о двух концах: им видишь ты, и в него видят тебя.
Оттого и говорим доныне: «ты мой свет в окошке». Оттого и велено было «смотреть в оба» — в оба ока, в оба окна. Глаза — зеркало души, твердит пословица. Так вот окно — зеркало дома. По нему с улицы читают всё: спят или бодрствуют, празднуют или горюют, ждут кого или отвадили всех.
Стыд
А раз читают — стало быть, есть и стыд. Голое, ничем не прикрытое окно выдаёт нас с потрохами, как распахнутый на морозе ворот. Всякий прохожий волен заглянуть и пересчитать: что на столе, что на стенах, кто с кем и о чём. Дом стоит нараспашку, будто больной с незашитой раной на виду у всей улицы.
Мы это чуем звериным чутьём. Оттого в чужом городе, в гостинице, в первый же вечер тянемся к шнуру и задёргиваем шторы — не от солнца, солнца-то нет, а от наготы. От того самого стыда, что старше всех приличий. А нынешние стеклянные башни, где стена сама сделалась сплошным окном, — это ведь дом, вывернутый наизнанку, рана во всю грудь. Живи, голубчик, как рыба в аквариуме, у всех на просвет. Не выноси сор из избы, учили деды. А как его не вынести, когда изба прозрачная?
Повязка
И тогда на рану ложится повязка. Ткань.
Занавеска — слово честное, рабочее: за-навесить, накинуть поверх, закрыть навесом. Гардина — та барыня заморская, пришла с немецким словом да петровским обычаем. А сама «штора» и вовсе ведёт род от латинской циновки, от плетёного мата, которым южные люди завешивались от зноя: была рогожей, стала шёлком, вот и весь сказ.
Но суть у всех одна: это повязка на ране дома. Хорошая повязка ведь не замуровывает рану наглухо — она бережёт и дышит. Так и штора: пропускает свет, но держит взгляд; впускает утро, но хранит тайну. Она делает из зияющей прорехи живую, дышащую границу. Задёрнул — и дом закрыл веки, уснул. Отдёрнул — открыл глаза, проснулся. Ткань научила окно моргать.
Печать
А теперь — главное, ради чего всё и затеяно.
Повязку можно купить в аптеке. Стерильный казённый бинт, всем одинаковый — у простого солдата и у народного артиста. Задёрнул стену безликим полотном из пункта выдачи — рана прикрыта, и ладно. Только такая повязка ничего не помнит и никого не лечит. Она чужая. Бинт с конвейера.
А можно наложить повязку своей рукой. С умыслом, с узором, с любовью к этому вот окну и к этой вот жизни. И тогда штора перестаёт быть тряпкой на прорехе и делается печатью: ложится на рану дома и запечатывает в нём тепло, имя, род. Ту самую тайную азбуку, по которой семья узнаёт себя: как живём, кого ждём, чем дышим.
Дом начинается со стены. Но домом — человеческим, тёплым, своим — он становится лишь тогда, когда рану-окно прикроет не первой попавшейся тряпкой, а тканью выношенной, единственной.
Вот почему голое стекло — это дом с открытой раной. А хорошая штора — не украшение и не пыльник. Это повязка, наложенная любящей рукой. И печать, которой нам с вами предстоит ещё не раз скрепить эту историю.
